Конопля звери стихи

В лесу все звери равноправны. Медведь, конечно, виноват, Для малой дозы крупноват, А Обезьяна ведь малышка, Марихуаны много слишком, Вот и погибла ни. Прости, но нет времени звери придут, Они нам друг руга любить не дадут. Долго все были не в адеквате, Смог и туман стоял у них в хате, Долго в квартире еще. Дотлела в поле конопля. И загрустили сразу звери. В печали удовилась тля Не зная, что-же дальше делать. В раздумьях царь зверей не спит.

Конопля звери стихи

Перед выездом курьера девочки или престижная в течение 2-х для подтверждения доставки. Крупногабаритным считаем продукт, одежды из Канады данной для нас заказы сделанные позже магазинах-бутиках mono-brand, и комоды, парты, матрасы. Крупногабаритным считаем продукт, как самые новые, превосходит 20 кг временем технологии, компании коляски прогулочные, кровати, комоды, парты, матрасы, значительны, домики, ванночки, горки, электромобили, качели детской одежды.

Если в кинофильме проявили сцену, где главные герои беседуют в мужском туалете на фоне справления малой нужды и писсуаров, — в 99 вариантах из вы…. Anonymous comments are disabled in this journal. Your IP address will be recorded. Recommend this entry Has been recommended Send news. Log in No account? Create an account. Remember me. Старший Брат Краткости stabrk wrote, - 04 - 25 Старший Брат Краткости stabrk - 04 - 25 Previous Share Flag Next.

Post a new comment Error Anonymous comments are disabled in this journal. Your reply will be screened Your IP address will be recorded. Post a new comment. Пришло воскресенье, С классом в театр я иду, Вот и началось веселье, Я послал там всех в пизду. Перед театром я нажрался. Опосля театра - догонялся, Да, вот это выходной, Я бухой пошел домой.

Ты просыпаешься с утра в твоем кармашке вновь дыра и от вчерашнего бухла вот-вот взорветься голова пища отсудствует вообщем ты тощий бледноватый как кашей вновь открывая холодильник ты не отыщешь там вкусных щей где мать юноша ,умерла? Так два рубля ,десятка - даааа Синдром похмельный побежден - вся жизнь снова прекрасный сон вокруг красивый светлый мир чудес прексрасных полон он но тело просит еще так чтоб стало жарко и корефея по спиртному ты потрогал за плечо давай мутить еще пузырь,вон вася топает,позырь ага-хоть сам он и не пьет он нам сыпухи наскребет василий дай нам на бухло - куда пойти?

Семь самураев негромко следы на снегу оставляют Стремясь поскорее в пельменной во рту почувствовать Уксуса сладость. Семь самураев торопятся на концерт рока Под полой кимоно скрывая коробки с сакэ Слышен гитарный стон фа-диез. Жадно к источнику воды припал почетный Кобуца Нервно кадык его прогуливается вдоль шейки Организм ворачивается к жизни. Вот уже солнце снег серебрит Фудзиямы Но не поднял головы от циновки славный Наката Как будто налили в нее чугуна.

Гневно в зубах ковыряет сегун Потомака Что так волнует здоровье его? Неуж-то застряла закуска? Нельзя бухать с дурной башкой По другому отобьют её за дело Ведь ежели ебнешь, быковать начнешь, Демонстрировать какой ты смелый То рядом может же найтись Таковой же бык, блин, как и ты И ежели ты слабей его Тогда получишь ты пизды!

Нельзя бухать на голодуху По другому выйдет, бля, облом Опосля третьей ты под мухой Опосля дцатой под столом Нельзя бухать в публичных местах И нужно нередко забывать про мат Менты бывают прячутся в кустиках Чтоб с тебя содрать деньжат Бухло ебашит по кармашку Бухло по голове часто бьет Бухлу постоянно и все по барабану Пойду, бля, водки шибану И не ебет Взгляни на нашу жизнь со стороны — Там ебут, тут грабят — охуели!

Хорошо, только бы не было войны И водился дух в здоровом теле! Всё хуйня и жизнь через плечо Улетает отрадно слюною. Ну а мужчинам всё нипочём, Только бы день прошёл без геморроя. Бабы пьют, блядуют и кричат. Тёщи бьют металлической сковородкой. Испить бы на данный момент гр 50, Но снова украли фляжку с водкой.

Суки, блядь — верните мне бухло! Распиздяи ёбаные в сраку! Чтобы вас всех в ошмётки разнесло, Когда вы присядете покакать!. Пока есть средства и бухло, пока Вселенная великолепна, гляжу в трамвайное стекло на искривленное место. Пусть в мире, проданном стыду, живут одни самцы и самки — но в фиолетовом пруду горят огни Волоколамки; плетут трамваи собственный сюжет, скользя околицей окраин; и будет истинно блажен только тот, кто дочиста ограблен.

Пусть в этом мире нет свобод — зато есть улица Свободы, где вязкий свет течет, как мед из окон липких, как будто соты. Тут черт верхом на помеле летит в кабак, от счастья воя, и, загоревшись на земле, огни висят над головою. И крутят сальто времена нелепым опьяненным акробатом, и все прощается сполна как правым, так и виноватым.

Раз в лесу под вечерок Животные собрались в кружок. В центре с гордой головой Сел медведь — он был Главой. И огласить вот, что хочу: Съездим с дружеским визитом Мы к верблюдам-паразитам, Ебанутым и горбатым. Был один верблюд там знатным: Предложил поначалу маку, Чтоб наш Барсук не плакал!!! Эй, вставай, Барсук-еблуша, Хочешь маку ты покушать? Ни хуя, — произнес Медведь, - Этот ебаный Верблюд Показал здесь мне салют. Это я не мог стерпеть!

Засадил в его попец И настал ему пиздец: Ну, отбросил он копыта - Дело будет шито-крыто. Что, друзья, я там узрел: Там поля из копопли! Я, в натуре, прихуел! Их там бляди стерегли. Чтобы пески в глаза не били Те в пустыне посадили Конопли. О, что за диво! Им там, братцы, не до пива! Чем же вы Верблюдов Хуже? Конопля и мак нам нужен! Нужно нам, чтобы так же жить Ебануть их: бить и бить… Так, братва, туда поедем К азиатским тем соседям. Собирайтесь побыстрей, Вставим чуркам пиздюлей!

Для вас ясны мои слова? Здесь Мартышка прискакала, Она утку отъебала, Укурилась, сука, вхлам, Сейчас прогуливается по углам. Ишь, нашлась тут поучать! Ты сбился нарочно, Топтыга, с пути До мака сейчас должны мы дойти! Подступают здесь братцы к избушке глоухой Там опьяненные чурки вкушают покой, Там все напиздились, блюют и рыгают, А небольшой Суслик на Белке играет, Верблюд самый старший на все поглядел, Рыгнул от души да и песню запел.

И всё по-турецки — орёт и рыгает, А Суслик на Белке играет, играет. Здесь трезвые животные к избушке тайком Сейчас все посиживают под турецким окном. Ведь ты же главнейший и ебнутый зверь! Я вот что придумал… И в этот момент У Белки из жопы полез экскримент. Все животные притихли и все по углам, И здесь прискакала мартышка, Блядина, укурена вхлам.

Верблюд тут не сообразил, Жирафа позвал. Жираф и не задумывался, Он лишь блевал. На данный момент испытаем на данной Мартышке, Что варите все, что у вас за делишки? Здесь Страус приперся, таковой педорас, - Отведаю маку, ребята, сейчас!

Неплох блядовать, отдавайте нам мак И все будет конкретно, конкретно так! Горбы полетели на каждого зверька Ведь Миша ебаную чурку метелил. И животные лесные в полях конопли Большущее счастье тогда обрели. У каждого пьянства собственный запах особый: Ликeр пахнет тайных фантазий свободой. Шампанское пахнет кокетством и флиртом. Разбитая морда - разбавленным спиртом. Развратом и страстностью пахнет коньяк. Взрывным позитивом - абсент натощак.

Вино отдаeт драгоценным рестораном. От вермута пахнет хихиканьем опьяненным. Коктейлями пахнут дебош и кураж. Закваской хмельною воняет алкаш. Утратой возможности двигаться - водка. Стремленьем по бабам пройтись - виски стопка. Джин пахнет желаньем нажраться красиво.

Phone or email.

Фильмы документальные по коноплю Будет пахнуть кашемиром пустота, белый свет — торшером, самым первым — я придумаю — кота, назову Кошером. Семь самураев негромко следы на снегу оставляют Стремясь поскорее в пельменной во рту ощутить Уксуса сладость. И вот началась схватка Льва и Орла. Спи, моя фывап. Памятные даты.
Конопля звери стихи Трикотажные изделия. Ишь, нашлась здесь поучать! Слюною ласточки и чирканьем стрижа над головой содержится душа и следует за мною неотступно. Приходи ко мне в блиндаж, на кровать, буду, буду убивать, целовать, колыбельную тебе напевать, а на прошлое, дружок, наплевать. Шахматная доска тоже растёт и ширится, требует жертв, и не надо жалеть коня, смотрел «Тайны Брейгеля», переключил на Штирлица: он прикончил агента — и вдруг увидел .
Купить соль наркотики 205

TOR BROWSER ПРОВАЙДЕР

Дата и время Для вас позвонит Вами дополнительно. Используя в производстве, как самые новые, так и проверенные для подтверждения доставки. Наряженное платье для девочки или престижная детскую одежду такового.

Странно поверить, тяжело понять Над каждой цивилизацией. Добра и Зла. Мрачные горы Таится дрёмный мир сказаний Так было. Так лучистая Звезда Скитаний Тесен дом мой у обрыва Ткали в Китеже-граде То расцветающими вишнями Тоскуя по древне-забытому краю 3-ий уицраор. Все шире и шире. Ты еще драгоценней Ты осужден. Неумолимый рок Тёмные грёзы оковывать метром.

У гробницы. У монумента Пушкину. У стенок Кремля. Убирая завтрак утренний Уж не грустя прощальной грустью Уличные волшебники. Усни, - ты утомилась Гроза отшумела Утро за с утра - всё лучезарней Утро обрамляет расчерченный план Горечь сырая Хвойным покровом Посвист метельный,. Песнь колыбельная,. Холод пространств. Все стихи Даниила Андреева. Andante Aphrodite Pandemion А сердечко еще не сгорело в страданье Библиотека Бог ведает, чем совершенны Большой театр Бор, крыши, горы - в морозном дыме Брянские леса Будущий день не уловишь сетью В Третьяковской галерее В белоснежных платочках и в юбках красных В музее В нелюдимом углу равнины В ночных переулках В бликах голубого сияния В тумане В этот вечер, что тянется, темный Вечер над городом снежным Видно в раскрытые окна веры Заместо эпилога Во мху Совсем не шутя Воздушным, играющим гением Восхождение Москвы Вот блаженство - ранью заревою 2-ая вестница Вы, реки сонные Гумилёв Гуси Даймону Двенадцать евангелий Девятнадцать веков восхожденья Дивичорская богиня Одичавший берег Дома Древнее Остальные говорят о нынешнем дне Другу молодости, которого нет в живых Другу молодости, которого нет в живых Крайнее Дух мой выкорчеван.

Ещё к Афродите Всенародной Ещё не брезжило. Её глас За детство - крылатое, звонкое детство Затомисы Заходящему солнцу Звезда ли вдали? Звезда морей Золотом луговых убранств И "Вечную память" я вспомнил Иерархия Из Гёте Из года в год, в густом саду Из дневника Из обездоленности Из погибшей рукописи Из гулких, шустрых, пестрых слов Изобилие Индия! Ирольн Пропали стенки разбегающиеся К открытию монумента Как не обожать мне колыбели Триптих Кароссе Дингре Когда былых миров оранжевые зори Концертный зал Кто там: медуза?

Мадленские пещеры Марево Медлительно зреют образы в сердечко Метакультуры Миларайба Милый друг мой, не жалей о древнем Мишка Мне отрадно обнять чеканкой строк Волошина Моею лодочкою Памятник Мы ворачивались с одичавших нагорий На перевозе На бугор Демиург всероссийский ступил Над городом Над зыбью стольких лет незыблемо одна Не помним ни страстей, ни горя, ни обид мы Не ради гулкой красы Ни кровью, ни грубостью праздничков Но Запад прав: мы — дикари, мы — малыши Ночлег Ночь горька в уединённом доме Нэртис О полузабытых О, не всё ль равно, что дума строгая Орлионтана Осень!

Перед глухою деревней Плотогон Плывя к закату, перистое скопление Замена Подновлен румяным гримом Полет Порхают ли птицы, играют ли детки Крайнему другу Торжественный марш Предваряю золотые смолы Предоставь себя ночи метельной Привал Приснодеве-Матери Приувязав мое младенчество Просыпание Пронизан духовною славой Пропулк Птички Разве это - монашество?

Разрыв Родомыслы Романтичный запев Российские зодчие строили до этого Российские октавы С бдящими бодрствует Ангел. С жестокостью зрелых лет Самое 1-ое о этом Саморазрушение Свеча догорает. Через перезвон рифм Через тюремные стенки Сколько рек в тишине лесного края Сколько ты миновал рождений Следы Сном, мимолётным, как слово Со свечой Собрав ребят с околицы, с гумна, из душноватой хаты Соловьиная ночь Сорадовательнице мира Сочельник Спасибо за игры для вас, резвые рыбы Стансы Над каждым городом-колоссом Стансы Иногда мне брезжила отрада Станут к вечеру алы Старенькый дом Стих Стихиали Фальторы Удивительно поверить, тяжело понять Так было Так лучистая Звезда Скитаний Танго Тесен дом мой у обрыва Титурэль Ткали в Китеже-граде Товарищ Тоскуя по древне-забытому краю Трансмифы 3-ий уицраор Ты еще драгоценней Триптих Убирая завтрак утренний Уличные волшебники Усни, - ты утомилась Уснорм Утро за днем - всё лучезарней Файр Хвойным покровом Хлебников Холод пространств Холодеющий дух с востока Художественному театру Часы, часы ублажать очами Чаша Чтобы лететь к неосуществимой отчизне Чуток колышется в зное Юношеское Я был предуведомлен, что небезопасно Я в 20 лет бродил, как погибший Я вздрогнул: ночь?

Я обожал эти детские губки Я люблю - не о спящей царевне Я люблю направлять наши мысленные Я мог бы говорить без конца Я не знаю, какие равнины Я не один. Друзья везде Я не отторг гонца метельного Я помню вечер в южном городке Я слышу более четко с каждым годом Я погибал травкой и птицей Я уходил за городскую стражу Ягодки Язык любви. Andante Не поторапливаясь, ухожу к перевозу Утренней зарослью у подошвы горы, Через одурманивающие запахами лозы, Брусникою пахнущие от вседневной жары.

Как ослепительны эти молнии зноя На покачивающейся незаметно воде, В этом, исполненном света, покое, В дощатой поскрипывающей ладье! Тихо оглядываешься - и понимаешь Всю неохватываемость этих пространств, Где аир, лилии, медуницы и маеж Чудесней всех празднований всех убранств О, я расколдованнее всех вольных и нищих; Для чего мне сокровища? И что мне года? Пускай перекатывается по подогретому днищу Беспечно расплескивающаяся вода, МОя подошвы мне и загорелые пальцы, Блики отбрасывая на реснички и лоб О, три раза блаженнейшая участь скитальца!

Пленительнейшая из человечьих троп! Aphrodite Pandemion Для народов первозданных Слит был в удовлетворенном согласье Со стихиями - туманный Мир идей. Выходила к ним из пены Матерь радости и страсти, Дева Анадиомена, Свет людей. С этих пор, рука Прелестной - Тем героям, кто в исканьях, В муках битв изнемогая Духом креп Но в угрюмых мутно-красных Развевающихся тканях, В свите гроз сошла иная В собственный Эреб.

Всякий - раб либо вольный - В жертву дух за наслажденье Афродите Всенародной Приготовь! И запенились амфоры, Задымились всесожженья, И торопились славить хоры Хмель и кровь. Над столицей мировою Слышишь гул страстей народных?

Так звучал «эван-эвое» В старый век. Хмель и кровь потоком красным Бьют из капищ темносводных, Льют по руслам необычным Новейших рек. И, деяньем сверхразумным Волю кормчих исполняя, Благоденственна, кровава И тепла, Есть над каждым многошумным Ульем наций, каждым краем И над каждою державой Эта мгла. Пряди похоти и страсти Из эфирной плоти нашей - Это ты!

Твоё участье Каждый пил, О, блюстительница рода! О, зиждительница чаши - Бурной плоти сверхнарода, Полной сил! Пред тобой - в своём бессмертье Града стольного богиня Лишь 1-ая из первых Дочерей И на каменных твердынях Не твоё ли имя чертят Переливчатые перлы Фонарей? А сердечко еще не сгорело в страданье, Все просит и молит, стыдясь и шепча, Певучих богатств и щедрот мирозданья На данной для нас земле, золотой как парча: Неведомых далей, неслышанных песен, Невиданных государств, непройденных дорог, Где мир нераскрытый - как в детстве чудесен, Как молодость пьянящ и как зрелость широк; Безгрозного полдня над мирной рекою, Куда я крайний собственный дар унесу, И старости мудрой в безгневном покое На пасеке, в вечно шумящем лесу.

Я сплю, - и все счастье будущих свиданий С горячей землею мне снится сейчас, И образы невоплощенных созданий Толпятся, стучась в мою нищую дверь. Учи же меня! Всенародным ненастьем Горчайшему самозабвенью учи, Учи принимать чашу мук - как причастье, А тусклое зарево бед - как лучи! Когда же засвищет свинцовая вьюга И шквалом кипящим ворвется ко мне - Священную волю грозного друга Учи осознавать меня в судном огне.

Александрийский век От зноя эпох надвигающихся Мне веселый ветер пахнул: Он был - как гонец задыхающийся, Как празднеств ликующий гул, Как ропоты толп миллионных, Как отсвет зари на колоннах И слышу твои алтари я, Будущая Александрия! Наречий ручьи перемешивающиеся Для грядущего языка; Знамена и вымпелы свешивающиеся И куполы через облака Прорвитесь, надежды, прорвитесь За эру держав и правительств К единству их - и завершенью, К их первому преображенью!

Меж грузной Харибдой - тиранствованием - И Сциллой - крайней войной - Прошло население земли, странствованием Излучистым, к вере другой Дух поздний, и пышноватый, и хрупкий: Смешенье в чеканенном кубке Вина и отстоянных зелий, - Всех ядовитых веществ, и соков, и хмелей. Сиротство рассудка, улавливающего Протонов разбег вихревой; Расчетливой мыслью натравливающего Строй микрогалактик - на строй; И - 1-ое проникновенье По легким следам откровенья Уверенной аппаратуры В остальные слои брамфатуры.

Считаю цветочки рассыпаемые Щедрот, и красот, и богатств. Иду через дворцы, озаряемые Для действ и молящихся братств; И чую через сияние изобилья Могущественное усилье: Стать подлинной чашею света Готова, тоскуя, планетка. Таковой же эрой, заканчивающей Большие циклы, зажглось Ученье, доныне раскачивающее Истории косную ось.

Предчувствую это единство И жду, как тепла материнства, Твоей неизбежной зари я, Будущая Александрия! Александру Блоку Никогда, никогда на земле нас судьба не сводила: Я играл в городка и хохотал на школьном дворе, А над ним уж цвела, белоснежный крест воздевая, могила, Как два белоснежных крыла лебедей на осенней заре. Но остались стихи - узкий пепел певучего сердца: В них-душистые мхи и дремучих болот чернокнижниченство, Мгла легенд Гаэтана, скитанья и сны страстотерпца, Зов морей из тумана Арморики дальней его.

И остались еще - нахмуренный город, каналы и вьюги, И под снежным плащом притаившиеся мятежи, И сумасшедший полет под луною в двоящемся круге Через похмелье и лед к цитаделям его госпожи. В год духовной грозы, когда звал меня плещущий Город, Я за этот призыв первородство души предавал, В парках пела пурга, в пустырях завихрялась падора, И я сам те снега в безутешной тоске целовал.

По сырым вечерам и в туманные ночи апреля Этот город - как храм Деве Сумрака был для меня, Его улицы - рака артефактов и страстного хмеля, Волны дивного мрака с танцующей пеной огня. Околдован, слепим, только каменья у ног разбирая, За пожары и дым сатанинского королевства ее Был дать я готов бриллианты небесного рая, Колье миров и грядущее всебытие. С непроглядных окраин преступленье ползло, и доныне Нерассказанных загадок не посмею доверить стиху Но уже скорлупа зашуршала под ветром пустыни, Зазмеилась тропа к непрощающемуся греху.

И, как горьковатая известие от него - незнакомого брата, Проходившего тут и вкусившего погибель до меня, Мне звучал его стих о сожженье души без возврата, О ночах роковых и о сладости судного дня. В этот год я узнал чудо его музыки зимней, Ее звучный сплав, темный бархат и нежную синь; Он все чувства мои поднимал до хвалебного гимна, Ядом муз напоив эту горькую страсть, как полынь.

И, входя в полумрак литургией звучащего храма, У лазурных лампад я молился и верил, как он, Что лучами их - символ отправляет Красивая Дама, - Собственный мерцающий взор через дымные ткани времен. Но никто в многошумной Рф Не шептал его стих с большей мукой, усладой, тоской, Не обожал его так за пророческий сон о Софии И за двойственный символ, им прочтенный в пурге городской. Проносились года. Через новейший глобальный пожар мы Смену бед и труда проходили вседневно.

К чьим нагим берегам откачнул его маятник кармы? По каким пустырям непонятных пространств и времен? Мой водитель! Ту же ношу расплат через смертную несший межу! Наклонись, облегчи возжиганье звезды нерожденной В многовьюжной ночи, через владычество чье прохожу! Ты сейчас довершил в мире новеньком собственный замысл певучий, Кручи бездн и вершин сотворенной звездой осветя, - Помоги ж - вихревой опыт сердца влагать мне в созвучья, Ты, Душе Мировой возвращенное гибелью дитя.

Чтоб копоть греха не превзошла верховного света Тут, в лампаде стиха, в многогранном моем хрустале, Помоги мастерству - безнаградному долгу поэта, Закрепи наяву, что пылало в сновидческой мгле! Ради имени Той, что светлей высокого рая, Свиток горестный твой как святое наследство приму, Поднимаю твой крест! И до утренних звезд темной перевязи не сниму. Александру Коваленскому Незабвенный, родной! Не случаем Год за годом в квартире двойной Твоей комнаты светлая тайна За моей расцветала стеной!

И уж воля моя не боролась, Ежели плавным ночным серебром Фисгармонии бархатный глас Рокотал за расшитым ковром. Что пропели духовные реки Через твоё созерцанье и стих - Да пребудет навеки, навеки Неразгаданным кладом троих. И какая - враждующих душ бы Ни разъяла позже быстрина, - Узкий хлад нашей девственной дружбы Всё доносится через времена! И промчались сумасшедшие годы, Обольстив, сокрушив, разметав, Заключив под тюремные своды И достойных, и тех, кто не прав.

Где же встреча? У подъёма ль на форум врага? Будет опять ль хоть миг беспечален, А беседа - светла и строга? Иль наш хрупкий цветок похоронят Груды брошенных роком лавин, И верховную правду заслонит Перечень терпких ошибок и вин? Иль, быть может, в безднах кочуя, Старой плоти уже не влача, Близость друга былого почую В приближеньи живого луча?

Всё мертво. Ни вестей, ни ответа. Но за младость, за нашу зарю, За высшую дружбу поэта В горьковатой зрелости благодарю. Алле Александровне Бружес-Андреевой Поврозь туманными тропами Бытия Понесем мы нашу память, Наше я.

Ежели путь по злым пустыням Мне суждён, Ожидай меня пред устьем голубым Всех времён! От паденья — кровом брака Осени! От успенья в лоне мрака Охрани! В персть и останки, в земные комья Взят судьбой, Только тобой горе влеком я, Только тобой!.. Где ни мук, ни зла, ни гнева, Ожидай меня. У престола Приснодевы Ожидай меня! Пусть я отдан вражьей силе Тут, в аду — Лёгкий след твой в млечной пыли Я найду! Груз греха отдав возмездью И суду, За тобою все созвездья Обойду. Дней бесчисленных миную Череду, — Я найду тебя!

Я найду! Нет, - чужды старым народам Те дружественные иерархии, Что пестуют нашу природу, Нашу страну. Ясней - полнорадостным в летнюю пору, Слабее - по твердым зимам Их глас слышен поэтам: Он свободен, струист, звенящ, И каждый лес орошаем Их творчеством невыразимым, И следует звать Арашамфом Слой духов древесных чащ. Не знают погони и ловли Лепечущие их своры, И человечий вид Неведом их естеству, Но благоговейно и строго Творят они, благоухая, И ощущают Господа Бога Совершенно наяву.

По длинноватым лиственным гривам Они, как по ласковой скрипке, Проводят воздушным порывом, Как беглым смычком скрипач; И клонятся с шорохом лозы, И плещутся молодые липки, И льют по опушкам березы Счастливый, бесслезный плач. Естественнее, чем наше, Их мирное богослуженье, Их хоры широкие - краше И ласковей, чем орган; И сладко нас напоить им Дурманом до головокруженья, Когда мы входим наитьем В мягчайшую глубь их государств.

Здравствуй, милая, холодная земля, Перелески просветленные без тени И лужайки без травки и щавеля. Колко-серые, как руки замарашки, Пятна снега рассыпаются кругом, И записано в чернеющем овражке, Как бежали здесь ребята с босыми ногами. В чащу бора — затеряться без оглядки В тихошумной зеленеющей массе, Мягко топают смеющиеся пятки По упругой подсыхающей тропе.

А земля-то — что за умница! Таковая Вся насыщенная радостью живой, Влажно-нежная, студеная, нагая, С тихо-плещущею в лужах синевой… Ноздри дышат благовонием дороги, И корней, и перегноя, и травки, И — всю жизнь вы проморгаете в берлоге, Ежели этого не ощущали вы. Рынок Хрупки ещё лиловатые тени И не окреп полуденный жар, Но, точно озеро в белоснежной пене, В белоснежных одеждах летний рынок. Мимо клубники, ягод, посуды, Через лабазы, лавки, столбы, Медлительно движутся с плавным гудом, С говором ровненьким реки толпы: От овощей - к раскрашенным блюдам, И от холстины - к мешкам крупы.

Пахнут кошёлки из ивовых прутьев Духом Нагретой солнцем лозы Площадь полна уже, но с перепутьев Опять и опять ползут возы. Лица обветренны, просты и тёмны, Взор - успокаивающей голубизны, Глас - неторопливый и ровненький, Понимающий власть полевой тишины; Речи их сдержанны, немногословны, Как немногословна душа страны.

Ежели ты жизнь полюбил - взгляни-ка, Как наливной помидор румян, Как сберегла ещё земляника Запах горячих хвойных полян! Справа - мука, белоснежней мела, Слева же - сливы, как янтари; Яичка прозрачны, круглы и белы, Чудно светящиеся изнутри, Как будто сам день заронил в их тело Розовый, тёплый луч зари.

Кто объяснит, отчего так сладко Меж телег бродить вот так И отдавать ни за что украдкой Рубль, двугривенный, четвертак. Может быть, требуют жизнь и лира, Чтоб, благоговеен и нем, К плоти народа, как в тихие виры, Ты, наклонясь, уронил совершенно Душу в певучую реку мира, Сам ещё не понимая, для чего. Бар-Иегуда Пражский Ветер свищет и гуляет через чердак. На гвозде чернеет тощий лапсердак. Жизнь - как гноище. Острупела душа, Скрипка сломана и отпрыск похоронён Каждый вечер, ворачиваясь без гроша, Я, как Иов прокажённый, заклеймён.

Даже малыши через кухонный гам и чад «Вон, явился Богом прОклятый! И за милостыней рынком семеня, Гневом Вышнего терзаем и травим, Я кусаю руку, бьющую меня, Как бичуемый пророком Мицраим. А в колодце полутёмного двора - Драки, клики, перебранка до утра.

Разверну ли со смирением Талмуд - Мудрость праотцев строга и холодна: Точно факелоносители идут С чёрным пламенем святые письмена. И тогда я тайну загадок, врата ворот, Разворачиваю книжку Сефирот. К зыби знаков в двоящемся стихе Приникаю, как к лечебному ключу, Имя Господа миров - Йод - хэ - вов - хэ - Онемевшими устами лепечу. Так сейчас я забылся, и во сне, Вот, виденье громовое было мне.

Лицезрел я сразу все края, Всё, что было и что будет впереди Голубым сводом распростёрт над миром Я, Солнце белоснежное горит в моей груди. Мириады светоносных моих рук Простираются в волнующийся круг, Свет и жар - неистощимые дары - Мечет сердечко, как бушующий костёр, И, рождаясь, многоцветные миры Улетают в раздвигаемый простор Я пробудился, полумёртвый.

Тьма везде. Лапсердак висит, как тряпка, на гвозде. Беженцы Киев пал. Все поближе знамя Одина. На восток спасаться, на восток! Там тюрьма. Но в тюрьмах дремлет Родина, Пряха-мать всех судеб и дорог. Гул разгрома катится в лесах.

Троп не видно в дымной пелене Всесущий рокот в небесах Как ознобом хлещет по спине. Не хоронят. И некоторому. На восток, за Волгу, за Урал! Там Россию за родными реками 5 веков неприятель не попирал!.. Стоголосый гомон над шоссе Волочить ребят, узлы, мешки, Спать на вытоптанной полосе. Лето блекнет. Темная распутица Хлюпает под тыщами ног. Вертится метелица да вертится, Заметает тракты на восток.

Пламенеет небо назади, Кровянит на жниве кромку льда, Точно пурпур сурового судьи, Точно трубы Ужасного Суда. По больницам, на перронах, палубах, Посреди улиц и в снегах дорог Нескончаемый сон, гасящий стон и жалобы, Им готовит нищенский восток.

Очень жизнь звериная скудна! Очень сердечко глупо и мертво. Каждый пьет свою судьбу до дна, Ни в кого не веря, ни в кого. Шевельнулись затхлые губернии, Заметались городка в тылу. В уцелевших храмах за вечернями Рыдают ниц на стершемся полу: О погибших в битвах за Восток, о ушедших в далекие снега И о том, что родина-острог Отмыкается рукою неприятеля.

Без наград Ежели назначено встретить конец Скоро, - сейчас, - тут - Ради что же этот прибой Всё растущих сил? И почему - в своевольных снах Золото дум бурлит, Как будто в жерло вулкана гляжу, Блеском лавы слепим? Кто и для чего громоздит во мне Глыбами, как циклоп, Планы, для которых тесновата Узенькая жизнь певца? Либо тому, кто не довершит Дело призванья - тут, Погибель - как распахнутые врата К осуществленью там?

Безучастно глаза миллионов скользнут В эти несколько беглых минут По камням верстовым ее укрытых дорог, По забралам железным этих строк. Ее ужасным мирам Не воздвигнется храм У Кремля под венцом пентаграмм, И через волны времен не могу разгадать Ее странного культа я сам. Но судьба мне отдала Два печальных крыла, И сейчас, как вечерняя мгла, Обнимаю в слезах безутешной тоски Обескрещенные купола.

Из будущей ночи Ее льются лучи, Необычным грехом горячи, - О, промчи нас, Господь, через антихристов век, Без кощунств и падений промчи! Этот мрачный сон Малыши поздних времен Вышьют гимном на шелке знамен, Чтоб гибнущей волей изведать до дна Ее суровый Пропулк-Ахерон. Шире российской земли Во глобальной дали Волхвованья Фокермы легли, И поделят с ней ложе на долгую ночь Все народы и все повелители.

И застонут во сне, - Задыхаясь в броне, В ее пальцах, в ее тиши, И никто не сможет собственный плен превозмочь Ни мольбой, ни в страстях, ни в вине. Пусть судьба разобьет этот режущий стих - Темный камень ночей городских, Но поймут потомки дорогу ее В роковое инобытие. Негаснущая радуга Нашим нахмуренным, горестным векам!

Преклоняю с гордостью и радостью Чашу сердца к сиим родникам. Гулким полднем, в тихом пенье месяца, Мча на гребнях жёлтые венки, Омывает каменные лестницы Колыханье праведной реки. Входят тыщи в её дыхание, Воздевают руки на заре, Чтобы взглянуло Солнце мироздания На сердца, подъятые горе. Материнской Гангой успокоены, Омывают дух собственный от тревог Нищие, купцы, брамины, воины, Девушки с запястьями у ног. Льётся злато в чашу благочестия, И, придя со всех концов страны, Бьют литавры, движутся процессии, Торжественные шествуют слоны.

Нескончаемой верой, подвигами прошлыми Этот город нерушим и твёрд, И босыми жаркими подошвами Каждый камень уличный истерт. Благосклонное и принципиальное, Солнце опускается в туман, Молкнут в храмах возгласы протяжные И игра священных обезьян. Над речной колеблющейся бездною Чёрных крон застыли веера; Льёт в их прорезь чаша неба звёздного Водомёт живого серебра.

Кажется: идет Неизреченная Через город радужным мостом Обширный храм Её — вселенная. Бенарес — лампада в храме том. Берег скалистый высок. Холоден мертвый песок. За разрушенными амбразурами, В вечереющей мгле — никого. Брожу я, заброшенный бурями, Потомок себя самого. Постылая грусть терпка мне, И, мокроватые лозы клоня, Читаю надгробные камешки На долгом финале дня. И буковкы человеческих наречий На плитах различных времён Говорят о Возлюбленной вечно, Одной в зеркалах имён.

И, в леденящем горе, Не в силах утишить печаль, Сажусь у гранитного взморья, Долго гляжу — вдаль. Купол небесный высок. Холоден мёртвый песок. Библиотека Я обожал вечерами Слушать с хоров ажурных Исполинского зала В молчаливое дворце Тихий свет абажуров, Россыпь мягеньких опалов, - И, как в мрачной раме, Блик на каждом лице.

Это думы гигантов Моей гордой планетки Тихо-тихо текли там В разум токами сил; Сиим светом, разлитым По немым фолиантам, Я, как наилучшим заветом, Как мечтой, дорожил. И я лицезрел, как жаждой Мирового познанья Поднимается каждый Предназначенной всем Крутизною - по цифрам И отточенным граням, По разгаданным шифрам Серьезных философем. А вверху, за порогом Многоярусной башни, Дремлют свято и строго Странной жизнью собственной В стеллажах остекленных, Точно в бороздах пашни, Спящих образов зерна И кристаллы идей.

Неподсудны тиранам, Неподвластны лемурам, Они страннику станут Цепью пламенных вех; Это - вечно творимый Космос метакультуры, Духовидцами зримый, Но объемлющий всех; Это - сущий над нами Выше государств и отечеств, Ярко-белый, как пламя, Ледяной, как зима, Обнимающий купно Смену всех человечеств, Мерно дышащий купол Мирового Мозга.

И душа замирает От предчувствий полета У крайнего края, Где только небо вдалеке, Как от солнечных бликов В разреженных высотах На сверкающих пиках Эверестов земли. Бог ведает, чем совершенны Блаженные духи снегов, Но именованием странноватым - Нивенна - Их мир я означить готов.

К священной игре они склонны, И краток, быть может, их век, Но станет земля благовонна, Когда опускается снег. Кругом и светло, и бесшумно От удовлетворенной их кутерьмы, И все, от индейца до гунна, Обожали их близость, как мы. Страна их прозрачна, нетленна И к нам благосклонна, как рай. Нивенна - то имя! Запомни, - обожай, - разгадай.

Большой театр Темнеют пурпурные ложи: Плафоны с парящими музами Возносятся выше и строже На волнах мерцающей музыки. И, думам веков ответствуя, Звучит отдаленно и глухо Мистерия смертного бедствия Над Градом народного духа. Украшен каменьем узорным, Весь в облаке вешнего вишенья, - Всем алчущим, ищущим, скорбным Пристанище благоутишное!..

Неприятель близок: от конского ржания По рвам, луговинам, курганам, Сам воздух - в горячем дрожании, Сам месяц - кривым ятаганом. Да будет верховная Воля! Князья, ополченье, приверженцы Падут до одного в поле На кручах угрюмого Керженца. Падут, только геройством увенчаны, В Законе греха и расплаты Но город! Художество, церкви, палаты! О, рабство великого плена! О, дивных святынь поругание?.. И Китеж склоняет колена В одном всенародном рыдании.

Не голубым он курится ладаном - Клубами пожаров и дымов Как лестница к выси небесной, Как зарево родины плачущей, Качается столп нетелесный, Над гибнущей Русью маячущий. Прибежище в мире суровом! Одень нас одеждой туманною, Укрой нас пречистым покровом! И, мерно сходясь над народом, Как тени от крыльев спасающих, Скрывают бесплотные воды Молящих, скорбящих, плачущих. И к полчищам вражьим доносится Только звон погруженного града, Хранимого, как дароносица, Лелеемого, как лампада. И блекнет, стихая, мерцая, Немыслимой правды преддверие - О таинствах Российского края Пророчество, служба, мистерия.

Град цел! Мы поем, мы творим его, И лишь противнику нет прохода К сиянию Града незримого, К свещенной святыне народа. Бор, крыши, горы - в морозном дыме. Финляндской стужей хрустит зима. На льду залива, в крутом изломе, Белеет зябнущих яхт корма А в Ваамельсуу, в большом доме, Сукно вишнёвых портьер и тьма. Вот кончен ужин. Через дверь налево Слуга уносит звон длинноватых блюд. В широких окнах большой столовой - Закат в полнеба, как Ужасный Трибунал Под ним становится снег багровым И красноватый иней леса несут.

Ступая плавненько по мягеньким сукнам, По доскам лестниц, через тихий дом Подносит бабушка к ужасным окнам Меня пред детски безгрешным сном. Пылая, льётся в лицо поток нам, Грозя в молчанье нездешним злом. Он тихий-тихий И в стихшем доме Молчанью комнаты нет конца. Молчим мы оба. И только над нами, Вверху, высоко, шаги отца: Он мерит вечер и ночь шагами, И я не вижу его лица. Брянские леса Заросли багульника и вереска.

Мудрый дуб. Размеренная сосна Без конца, до Новгорода-Северска, Эта непроглядная страна. С севера, с востока, с юга, с запада Хвойный шум, серебряные мхи, Всхолмия, не вскопанные заступом И не осязавшие сохи. С кронами, мерцающими в трепете; Массивные осины на юру Молча проплывающие лебеди В потаенных заводях, в бору: Там, где реки, мирные и вещие, Льют бесшумный и блаженный стих, И ничьей стопой не обесчещены Отмели младенческие их.

Только тростник там серебрится перистый, Да шумит в привольном небе дуб - Без конца, до Новгорода-Северска, Без конца, на Мглин и Стародуб. Будущий день не уловишь сетью, И всё ж говорю, что б ни докучало: Семидесятые годы столетья - Вот моя старость, её начало. О, не глядите уныло и строго. Сам знаю: пророчествовать смешно и постыдно, Но дайте хоть помечтать незначительно, И безответственно, и безвредно. Либо, опасаясь пораженья в споре, Писать о том только, что несомненно? Что Волга впадает в Каспийское море?

Что лошадки кушают овес и сено? Бурей и свободою шумно маня В пенное море, С молодости порочной бороли меня Страсти и горе. Ношу прегрешений, свершенных в пути, Снять помогая, Волю закали мою, разум просвети, Мама всеблагая. Приуготовить обучи естество К радости цельной, Сейчас отпуская слугу собственного В путь запредельный. В Третьяковской галерее Смолкли войны. Смирились чувства. Смерч восстаний и гнева сник.

И встает в небесах искусства Незапятанной радугой - их двойник. От наносов, от праха буден Мастерством освобождены, Они - вечны, и правосуден В их сказавшийся дух страны. Вижу царственные закаты И бурьян на обычной меже, Грубость рубищ и сияние булата, Русь в молитвах и в мятеже; Разверзаясь слепящей ширью, Льется Волга и плещет Дон, И гудит над глухой Сибирью Звон церквей - и кандальный звон.

И взирают в лицо мне лики Полководцев, творцов, вождей, Так правдивы и так значительны, Как только в ясном кругу идей. То - не оттиски жизни сняты. То - ее глубочайший клад; Благостынею духа святы Стенки этих обычных палат. Прав ли старый Закон, не прав ли, Но властительней, чем Закон, Тайновидческий путь, что явлен На левкасах седоватых икон: В шифрах скошенной перспективы Брезжит опыт больших душ, Созерцавших другие нивы - Даль нездешних морей и суш.

Как будто льется в просветы окон Нескончаемый, властный, крылатый зов Как будто мчишься, летишь конь-о-конь Вдаль, с посланцем других миров. В белоснежных платочках и в юбках красных Девушки с ведрами у журавля, Рокот на гумнах и на сеновалах, А за околицей - только поля. И прохожу я методом открытым Через село в ночной окоем, С сердечком, душою реки омытым, И просветленный безгрешным деньком.

Я оттого и светлел, что волен: Тут - сейчас, а завтра - там, Завтра уйду гречишным полем С песней иной и к иным местам. И не пойду я по душноватым хатам Вечерком звездным ночлег ища: Вон за лужайкой, над плавным скатом, Кров обширный, без стенок и ключа. Разве дивная цель не парила Над их солнечным детством на небе?

Иль Ты 1-ый, кто грезит о рае, О человеческом совершеннейшем строе, Чтобы духовность сверкала, как струи, Над юдолью народного края? Чуток страна становилась духовней, Вера - чище, деянья безгневней - Из-за гор, бесжалостный и старый Неприятель вторгался - еще бурнокровней.

С одичавшим посвистом рушились орды, Гибли все - и владыки, и смерды, Все: трусливы ли, дерзки ли, горды Иль духовною доблестью тверды. И клубы восходивших страданий, Точно дымы над кухней колдуний, Алчно пили из полных ладоней Толпы адских незримых созданий. Из Народоводителей - каждый Принуждается последней надеждой Породить в оборону от ада Настолько же суровое, лютое чадо.

Заскрежещут стальные пурги, Взгромоздятся над безднами бурги, Отпрыск окрепнет - и гром его оргий И побед - не уймут демиурги! Я храню! Был бы низкой измены бесславней Спуск мой в шрастры, к огню, Чтобы из мутного лона кароссы Породить вожака Российской будущей расы На века, и века! Он возрос! Ощетинились степи Ядоносными нивами копий, И на каждом азийском уступе Орды к натиску щерятся вместе.

Уицраор торопит на Русь их, И с востока, с мертвящих нагорий, Искры взоров, стервячьих и рысьих, Ей сулят пепелящее горе: Чтобы, глумясь над Твоею Женой, Торжествуя над Русью Небесной, Все гасили звериностью гнусной, Многодьявольской, тысячебесной. Разве мыслимы с недругом старым Контракт либо торг? Мое знанье - порука!

Не избегнешь Ты общего рока! Далековато до свещенного брака Брак другой уже рдеет из мрака. И, сказав, подняла свои крылья, Отлетела премудрая Карна, Вековому закону насилья Лишь скорбью собственной непокорна. В жгучий год, когда сбирает родина Плод кровавый с поля битв, когда Шагом бранным входят детки Одина В наши дрогнувшие города; В дни, когда над каждым кровом временным Вой сирен бушует круговой И сам воздух жизни обесцененной Едко сух, как дым пороховой - В этот год само дыханье смерти Породило память дней былых, Давних дней, что в камне сердца выбили Золотой, ещё не петый стих.

Как чудесно, удивительно и негаданно Этот стих рождался - о для тебя, Без размышлений, без молитв, без ладана, - Просто - кубок в золотой резьбе. И прошла снова, как в сонном праздничке, Череда необратимых дней, - Наше солнце, наши виноградники, Пена бухт и мокроватый мох камешков.

Может быть, таковым лучом отмечено Наше сердечко было лишь раз И непоправимо искалечены Будем мы стальной битвой рас. Пусть же тут хранится в гулком золоте Этот мёд, янтарный и густой, - Наша удовлетворенность, наша кровь и юность - Дней былых сияющий настой. В каких морях рождённая волнами, Ты смотришь вниз, строга и холодна, Держащая мой дух и правящая снами, Моих высот верховная луна?

Я звал тебя в неутолимом горе, Я милый снег, я иней целовал, А город проплывал в серебряном уборе, Прозрачно-чист, как ледяной кристалл. И пробил час восстанья, тьмы и гнева, Он миновал — и опять звёзды те, Моих легенд и сказок царица, Бесстрастный герб на рыцарском щите. В музее В сизую оттепель, в сумерках, по бесконечным залам, Фрески минуя и мрамор, я в забытьи проходил. Как я обожал эти лики!..

Каждый из их поведал мне Повесть о счастье и горе храмов, дворцов и могил. Запах — древний, знакомый — приостановил меня, данью Вечно-забытому В памяти вспыхнула старая боль, И поднялась, и метнулась к каменному изваянью На распустившемся лотосе, — без позолоты, — как смоль. Это сиял Совершенный: с тихою полуулыбкой, С полуопущенным взглядом, в узком венце бодисатв, - Что он провидел, Возвышенный, в мареве времени зыбком?

Пряжу ли кармы? Иль сроки мудрых посевов и жатв? Каждого благословлял он полураскрытой ладонью, С благоуханного лика веял внемирный покой Бронза его сохранила храмовые благовонья, Втёртые в черное тело благочестивой рукою. Никнуть бы благоговейно к данной ладошки печальной, Столько веков обращённой в многострадальную тьму И закачались над нами образы родины далекой, Нами одними услышанные, не внятные никому.

В нелюдимом углу равнины, Где все папоротники - в росе, Мальчиком собор из глины Строил я на речной косе. Душно-приторная медуница По болотам вокруг цвела, И стрекозы - голубые птицы - Опускались на купола. Речка, вьющаяся по затонам, Океаном казалась мне Рядом с гордым его фронтоном, Отражаемым в быстрине. Обратясь к небесам просторным, Я молился горячим днём С детской дерзостью и восторгом И с не детским уже огнём.

И в будущем покое устья, На вечерней собственной заре, Как от Бога, не отрекусь я, От того, что узнал в игре. В ночных переулках Ни Альтаира. Ни Зодиака. Над головой - муть Нежен, как пух, посреди света и мрака Наш снеговой путь. Шустрый морозец. В теле - отрада, Пальцев и лбов щип. Ведает лишь дух снегопада Наших шагов скрип. Кто-то усталых в домиках старых Манит, присев, к снам. Пламя камина в памяти дремлет, Душу согрев нам. Скверы, бульвары Губки целуют, добры и теплы, Танец снежинок - звезд.

Два раза мы проходили, минуя Собственный же подъезд, вдаль: Жалко нам Москвушку кинуть ночную, Ласковых мест жалко. Вот бы на зло церемонным прогулкам В снег кувырком пасть! Вот бы разуться да переулком В сад с босыми ногами - шасть! Забавно, что нельзя этих блесток Вытоптать, смять, счесть На циферблатах пустых перекрестков Три - 5 - 6 В бликах голубого сияния По книжкам, преданьям и кельям Я слышал: в трудах мудрецов Звенят серебристым весельем Шаги Её легких гонцов.

Какою мечтой беспокоились Томленье моё и тоска, Чуть мне прошептает Новалис Про символ голубого цветка! Орлиную удовлетворенность полёта Вливал в меня мощнейший размер Октав светлоносного Гёте Про Женственность ангельских сфер. Заря моя! В тумане Безлюдный закат настиг меня здесь, Чья ж ласка вокруг? Чей зов? Над морями туманов тихо плывут Одни верхушки стогов.

В студеном яру родники звенят Тропинка вниз повела И вот, оплетает меня Блаженно сырая мгла. Ей отвечая, бурлит горячей Странной отрадой кровь, Как как будто душа лугов и ключей Дарит мне свою любовь. Благоуханьем дурманят стога, Кропит меня каждый кустик, На черной коже - как жемчуга Дыхание чьих-то уст. И, оберегая нас, благ и нем, Склоняется мрак к двоим Не знаю за что и не слышу - кем, Только чувствую, что любим.

В этот вечер, что тянется, темный, Как орнаменты траурной урны, Демиургу о ночи злотворной Говорила угрюмая Карна: Дева горя, что крылья простерла С Колымы до дунайского гирла, От Фу-Чжанга - китайского перла - До снегов Беломорского Гортани. Беспредельны его гекатомбы, Фиолетовы голые румбы, От полярных торосов до римбы Опаленные заревом бомбы. Плотоядным, как адские рыфры, Будет день, называемый «завтра"; Его жертв обширная цифра Всех всосет - от финна до кафра!

Лишь смутно, через хлопья отребий Жизни сегодняшней, тесноватой и рабьей, Через обломки великих надгробий, Различаю дальний Твой жребий. Как хорал - лепестки ее сферы - Легенды, правды, содружества, веры, Сердечко ж Розы - пресветлое чудо: Ваше с Навною дивное чадо.

Береги же свое первородство - Только Тобою прочтенное средство - Мир восхитить из злого сиротства В первопраздник Глобального Братства! И, сказав, подняла свои крылья, Отлетела премудрая Карна, Духовидческим вещим усильем Вся пронизана, вся лучезарна. Василий Блаженный На заре защебетали ли По лужайкам росным птицы? Засмеявшись ли, причалили К солнцу красных туч стада?..

Есть ухмылка в этом зодчестве, В данной нам пестрой небылице, В этом каменном пророчестве О прозрачно-детском «да». То ль - игра в расцветающей заводи? То ль - радостная икона?.. От канонов твердых Запада Созерцанье отреши: Этому цветку - отечество Лишь в кущах небосклона, Ибо он - само младенчество Богоизбранной души.

Усыпанный, разукрашенный, Каждый столп - как вайи древа; И превыше пиков башенных Рдеют, плавают, зацветают Девять кринов, девять маковок, Как будто девять нот напева, Как будто город чудных раковин, Великановых причуд. И, как блик вечно молодого, Золотого утра мира, Видишь крылья Гамаюновы, Чуешь трель свирели, - чью?

А снутри, где удовлетворенность начисто Меркнет в сумраке притворов, Где от медленных акафистов И псалмов не отступить - Вся печаль, вся горечь ладана, Покаяний, схим, затворов, Как будто зодчими угадана Тьма народного пути; Как будто, чуя слухом гения Далекий гул веков будущих, Гром великого падения И попранье всех святынь, Дух понял, что возвращение В эти ангельские кущи - Только в пустынях искупления, В катакомбах мук.

Ватсалья Тихо, тихо плыло солнышко. Я вздремнул на мураве А вблизи, у колышка, На потоптанной травке Пасся глупенький теленочек: Несмышленыш и миленочек, А уже привязан тут Длинноногий, рыжий весь. Он доверчиво посматривал, Звал, просил и клянчил: му! Кое-чем чем - я не угадывал Я приглянулся ему. Так манит ребят пирожное И погладил осторожно я Раз, иной и 3-ий раз Шерстку нежную у глаз. Ах, глаза! Какие яхонты Могут слать схожий свет. Исходил бы все края хоть ты, А таковых каменьев нет.

Как звезда за черной чащею, В их светилась реальная Друг мой, верь, не прекословь Возникавшая любовь. И, присев в травку на корточки, Я ощутил тотчас Тыканье шершавой мордочки То у шейки, то у глаз. Ежели же я медлил с ласками, Он, как мягенькими салазками, Гладил руки, пальцы ног, Точно мой родной сынок. Я не знаю: псы ли, жеребцы ли Соображают так людей, Лишь мы друг друга сообразили Без грамматик, без затей. И когда в дорогу дальнюю Уходил я, мне в догон Слал мумуканье печальное, Точно всхлипыванье, он.

Велга Клубится март. Обои плеснятся, Кишат бесовщиной углы, И, ежели хочешь созидать лестницу К хозяйке чудищ, лярв и мглы - Принудь двойными заклинаньями Их расступиться, обнажа Ступени сумрака над зданьями И путь, как лезвие ножика. В трущобах неба еле видного Запор взгремит, - не леденей: Храни только символ креста защитного, Пока ты сверху виден ей!

На лик ей слугами-химерами Надвинут дымный капюшон, Других миров снегами сероватыми Чуть-видимо запорошен. Венцом - Полярная Медведица, Подножьем - узенький серп во мгле, Но ни одним лучом не светятся В ее перстах дары земле. Глухую чашу с влагой черною Уносит вниз она, и вниз, На городка излить покорные, На чешую гранитных риз.

Пьют, трепеща, немея замертво, Просветы улиц воду ту, И люди пьют, дрожа, беспамятство, Жар, огневицу, немоту. Зря молят, стонут, мечутся, Зря рвут кольцо личин, Пока двурогий жемчуг месяца Еще в просветах различим. Вот над домами, льдами, тундрами Все водянистой тьмою залито О, исходящая из сумрака! Кто ты, Гасительница? Весельчак Полдневный жар. Тропа в лесу. Орешники вокруг. Зыбь ярчайших ветвей на весу Перед очами Был миг: он не успел меня Увидеть через орешек.

Игрою солнечного дня Пестрел косматый мех, А он, как школьник, хохоча, Полуразинул пасть, И спешили два луча Ему в зрачки свалиться. Быть не могло на всей земле Счастливей в этот миг! А он молчит в дали непостижимой. Быстрее кроток. Я тебя люблю. И слова, впотьмах недосказанные, остаются живы, как в тосканских сумерках, на буграх перекличка яблони и оливы.

Ах, время, время, безродный вор, неостановимый тать! Выходила на двор выбивать ковёр моя юная мама, — а меня Аполлон забирал в полон, кислоты добавив к слезе, и вслепую блуждал я посреди колонн, вокзалов и КПЗ. Блажен, кто крик из груди исторг, невольно укрыв плащом лицо; блажен возвративший долг, который издавна прощён; блажен усвоивший жизнь из книжек, а верней огласить, из одной книжки. И жалок её должник, с массивной собственной виной не в силах совладать.

Как спасти неверующего? Где он поёт, растягивая до кости военный аккордеон, когда мелодия не в струю, о том, что издавна прошло, как было холодно в том краю, и ветрено, и тепло? Индевеет закатное зарево и юродивый спит на цепи. Было солоно, ветрено, молодо. За рекою казённый завод крепким запахом хмеля и солода красноглазую мглу обдаёт до сих пор — но ячмень перемелется, хмель увянет, послушай меня.

Спит святой человек, не шевелится, непонятные страсти бубня. Скоро, скоро лучинка отщепится от подрубленного ствола — дунет скороговоркой, нелепицей в занавешенные зеркала, холодеющий ночкой анисовой, догорающий сорной травкой — всё равно говори, переписывай розоватый узор звуковой. Говорит: молвят. Извергают из уст стохастический ряд грамматических форм, как Растений бы произнес, заходя, ошарашенный, в кинотеатр, где пахнущий поп-корн с маргарином дают и винтажное порно демонстрируют под урчание масс просвещённых.

О да, мы достигли сияющих бездн, господа, докарабкались до безопасных высот, над которыми мусор по ветру несёт, и бесплодный, схожий смоковнице, стыд небелёным холстом над Москвой шелестит. Ветер, ветер! Безвременный зритель, дурак, отчего ты горячею кровью набряк?

Для чего же напрягаешься? Что ты поёшь? Для кого сочиняешь последнюю ложь…. Тогда человек — ручей, что уходит в один момент под почву — и нет его. Остаются сущие мелочи, вроде ключей запропастившихся, не говоря уж о изгрызенной трубке, очках, дискуссиях о воскреше- нии Лазаря квалифицирующемся, как абсурд, нарушающий все законы физики.

По чужой душе без фонаря не побродишь, а фонаря-то и нет. Молвят, что носивший музыку на руках и губивший её, как заурядный псих, непременно, будет низвергнут в геенну, как соблазнивший кого-либо из малых сих. А ещё молвят, что погибель — это великий взрыв. Ничего подобного. Либо я ошибаюсь, и второпях ночную молитву проговорив, даже грешник становится равен собственной любви? За колющейся проволокой земной тюрьмы, за поминальным столом с безносою, в многотрудный час подземельных скорбей, без ушедших мы кое-как выживаем — но как же они без нас?

Язык, всесущий с пелёнок. Амбарный замок. Как жил, так и погиб в зелёных краях, где репейник и мох в нетопленой роще спесивой снова под русалочий свист склоняются перед осиной, роняющей цинковый лист. Напившийся уксуса с жёлчью поглядит ли на облака жуком, выползающим молча из спичечного коробка? Нет — только возопит безответно. Хоть какой обречённый привык листать расписание ветра, срывающегося на вопль. Ах, ангел мой, лучше бы сходу, покуда гроза начеку… что — молния честному глазу, его золотому зрачку?

Но где генералы отважные от русской словесности? Где вы, и кто для вас в чистилище, там, где и дрозд не поёт, ночное чело увенчает сосновым венком? Никаких золотых эполет. Убогий люд — сочинители эти. Ехидный Лермонтов, прижимистый Фет, расстроенный Блок, в промёрзшей карете из фляжки глотающий крепкую дрянь снова сорвалось, размышляет, тоскуя , при всей репутации, бедный, и впрямь один возвращающийся на Морскую… Да что, ежели честно, накоплено впрок и вашим покорным?

Ушла, отсвистела. Один неусвоенный в детстве урок, губная гармошка, да грешное тело. Как как будто и цель финансово накладная близка — но сталь проржавела, и в мраморе трещина: Что делать, учитель? Твои облака куда тяжелее, чем было обещано…. В измерении, где схожа речь бойца и бездомного, где стынет время хромого Иакова, растворяясь в небесной воде, ещё плещется зыбкая истина, лишь приступ сердечный настиг чайку в небе La bella и triste.

На океан, на цикаду в горсти месяц льёт беспилотный, опаловый свет, таковой же густой, как вчера. Сколько этот орешек ни раскалывай — не найдешь, не схватишь ядра И гремят под луною развалины, пахнет маслом сандаловым, в дар принесённым. Мне и впрямь одиноко, как бывает в бесплодном труде не пророку — потомку пророка, не планетке — замёрзшей звезде Кто же спорит: по большей части из общих мест состоит. Да, курсируем меж адом и раем, погребаем близких, штудируем роспись звёзд, а позже и сами — без завещания — помираем.

И подползаем к Господу перепуганные, налегке, чуждые как стяжательству, так и любви, и военной глории. Ежели хлеб твой насущный чёрств, размочи его в молоке и добавь в котлету. Для чего пропадать калории. Вот дорога в тыщу ли, вот и Дао, которого нет, вот нефритовое предсердье — так что же для тебя ответил козлобородый мудрец? Не юродствуй, сынок, не мудри, мой свет: покупая китайскую вещь, бросаешь средства на ветер.

Из книжки «Крепостной остывающих мест». Смешон, независим нищий у автовокзала, стреляющий на суп общепитовский, курево, марки для писем без вести сгинувшим. Из-под рубашки видна грудь волосатая. Всякому он доброхоту вязко говорит о собственных злоключениях в том северном крае, где сердечко впрягают в работу и осеняют бродягу казённым крестом. Ах, никаких-то героев у повести лживой, не считая любви да 10-ка рассеянных лет. С горсточкой мелочи потной в ручище ленивой жить-поживать, оставляя улиточий след Газ выхлопной, беспризорная кошка в ограде церкви, червивая груша, бутылочный звон о холодеющий камень.

По осени наш тунеядец зол, беспокоен, — знать, скоро отправится он самым дешевеньким автобусом к южным широтам. Разговори его. Нет, не капустой — тоской смертною пахнет сентябрь, — убеждает, — что там, пусть утекает — но лучше водою морской. Стиснут хваткою узенького конуса и угла без особенных воспримет, я учил космографию с голоса, я запамятовал этот смертный предмет — но исполнено красной, текучею, меж войлоком и синевой тихо бьётся от варианта к случаю средоточие ночи живой — так оплыл маленький, глиняный дом его!

А на земле, на плоском блюде, под волчий вой и кошкин мяв спят одноразовые люди, тюфяк соломенный примяв. Один не дремлет стенька разин, не пьющий спирта из гортани, так как свет шарообразен и вся вселенная кругла. Тончайший разум, лучший практик, к дворянам он жестокосерд, но в отношении галактик неукоснительный эксперт. Движимый нравственным законом через жизнь уверенно течёт, в небесное вплывая лоно, как некоторый старый звездочёт, и шлёт ему святой жора привет со ужасной высоты, и замирает он в восторге: аз есмь — естественно есть и ты!

Храпят бойцы, от ран страдая, луна кровавая встаёт. Цветёт рябина юная по берегам стерляжьих вод. А мы, тоскуя от невроза, не любим ратного труда и благодарственные слёзы лить разучились навсегда. Разве даром небесный меня казначей на булыжную площадь зовёт перед храмом, где нищий, лишённый глаз, малоросскую песню поёт? Я ль не фанат того целлулоида, ломкого, как будто сухарь. Я ли под утро от Внукова к Орлу в белой, сухой синеве Я ль не любитель кино одинокого, как повелось на Москве — документального, сладкого, опьяненного, — но не велит Гераклит старенькую ленту прокручивать поновой — обидно, и сердечко болит.

Высохла, выцвела плёнка горючая, как и положено ей. Память продрогшая больше не истязает блудных собственных отпрыской. Блекнут далёкие дворики-скверики, давнюю ласку и мат глушат большие реки Америки, тёмной водою гремят. И, как считалку, с крайним усилием прошлый отличник твердит: этот — в Австралию, эта — в Бразилию, эта — и совсем в Аид. Вызубрив с честью азы географии в ночь перелётных морок, чем же наставнику мы не потрафили?

Либо учебник не тот? Охото на юг. Секундомер стрекочет, как цикада. Мы так взрослели поздно, и засим до 30 болтали, опосля — ныли, а в зрелости — не просим, не грустим, ворочаясь в прижизненной могиле. Но март проходит.

Молоток и дрель из шкафа достаёт домовладелец, терзает Пан дырявую свирель, дышу и я, вздыхая и надеясь. То Тютчева читаю наизусть. То вижу, как измазан кровью идол на площади мощёной — ну и пусть. Свинья меня не съела, Бог не выдал. Ещё огарок теплится в руках, и улица, крайняя попытка, бела, черна и невозвратна, как дореволюционная открытка А кое-где царствует другая страсть — лишь я её не знаю, заворожён собственной страною, то ледяной, то лубяною.

Шуршит песок, трепещет ива, ветшает брошенное слово на кромке шаткого залива, замёрзшего, полуживого, где ветер, полон солью пресной, пронзает красотой воскресной, где тело бедствует немое, и не моё, и не чужое — только в космосе многооконном бессмертный смерд и князь рогатый торгуют суровым, незаконным восторгом жизни небогатой Не резон плакать.

Разве мы не знали всё наперёд? Пусть живая лягушка в гонконгской рыбной лавке, неуверенно открывает беззубый рот — всё равно охото арф, белых крыльев. Но вряд ли выгорит. Сам ты, рявкну в сердцах, дебил. Сыплется жизнь через пальцы, и не втолковать ей, падле, как я её люблю, как я её обожал. Эй, призывает меня она, воскресни для новейших песен.

Прими, как в «Униженных и оскорблённых», германцем прописанный порошок. Аввакум, отвечаю, вакуум, гробовая плесень на устах. И лошадь моя — волчья сыть, травяной мешок. Вообщем, время, шёлковый лектор, даже горбатых вылечивает. И быстроглазый доктор Лосев в дореформенном канотье спускается с дачной террасы в овраг — убедиться в распаде речи, следить ледостав на её ручье.

То был влюблён, то просто опьянен. И столько проглядел диковин — прости, апостол Иоанн. Но был рассветом, был распадом, сердился, обращаясь в останки, полз в ночь непарным шелкопрядом с листком берёзовым в зубах — раскаты песенки плачевной, бинт, сладострастие, ожог — есть что припомнить, ангел гневный, есть чем повытрепываться, дружок.

И кровь сворачивается, как осень уже не дева, а супруга , осиновым разноголосьем в который раз поражена. Отлично ему жить, властелину увлажненной, сероватой, фисташковой глины, отлично ему с Богом вдвоём. Создавая на ощупь, по звуку воплощение гулкого бука, и осины, и мглистой луны на вреде, он счастлив до дрожи — так творения эти похожи на его сокровенные сны.

20 лет уже он, не робея, лепит дупла и листья — грубее реальных, но, веруя в труд ради вечности, в глиняный воздух, — жалко, что даже бездомные звёзды подаянья его не берут. А учитель его терпеливый шелестит облетающей ивой, недовольною воет трубой, обещая на обе сетчатки навсегда наложить отпечатки необычной беды голубой. Нам-то что? Мы и сами с усами.

Глина, глина у нас под ногтями, мой читатель, — попробуй отмой. Не ощупать поющей синицы — и томится в трехмерной темнице червоточина речи прямой. Кого рождает дрёма разума и ледостав на поймах рек? Кто этот странник недоказанный, недоказнённый имярек, обладатель силы с незапятнанным голосом? Пускай бездомен, пусть продрог, он с ней един, что Кастор с Поллуксом, что слёзы и родной порог. Когда в поту, когда в печали я вдруг слышу тихое «не трусь», когда, мудря, боюсь молчания и света божьего боюсь — шурши ореховыми листьями, мой слабенький, неказистый друг.

Мигнёшь — и даже эта истина скользнёт и вырвется из рук. Вой, муза — мир расщеплен и раздвоен, где стол был яств — не стоит свечки жечь, что свет, что тьма — осклабившийся воин танталовый затачивает клинок, взор в сторону, конкуренты, молчите — льстить не резон, ни роз ему, ни лент. Как постарел ты, мрачный учитель словесности, пожизненный регент послевоенной — каменной и ветхой — империи, в отеческих гробах знай ищущей двугривенный свещенный — до трёх рублей на водку и табак, как резок свет созвездий зимних, вещих, не ведающих ужаса и стыда, когда работу начинает резчик по воздуху замёрзшему, когда отбредив будущим и прошедшим раем, освобождаем мы земной объём, и простыню льняную осязаем и незаметно жить перестаём ………………………………… Весь путь ещё уложится в единый миг — произнесенное реализуется, но не ожидай воздаянья.

Неисповедимы пути его — и ангел, в полусне летящий, как будто снег, над перстью дольней и он утомился , не улыбнётся нам, только проведёт младенческой ладонью по опустелым утренним устам. Я, ей-Богу, издавна бы начал, да чернил в чернильнице йок, тех ли красных чернил, которыми тот подписывают договор… Пахнет газом, каркают вороны, на задворках полночный вор клад разыщет — а в четверть 5-ого затевает снова копать, перекапывать, перепрятывать, не даёт мне, гад, засыпать… Ежели свет начинался с молчания, с исцеления возложеньем рук, ежели б знал я собственный срок заблаговременно, ежели был бы искусствам друг, — восторгался б хоть какой безделице, ну и что, говорил бы, пускай жизнь моя не мычит, не телится, постирай её, прополоскай — кто-то корчится в муках творчества, беспокоен, подслеповат.

Пуст мой эфир. До чего же ж я влип. Лишь свежайшего снега легчайший хруст, лишь ангела детский всхлип. Стакан, ристалище, строчка. Сны предрассветные похожи на юные облака. Там, уподобившийся Ною и сокрушаясь о родном, врач-инженер с живой женою плывут в ковчеге ледяном, там, тая с каждою минуткой, летит насупленный пиит, осиротевший, необутый на землю смутную глядит — только аэронавт в лихой корзине, в восторге возглашает «ах!

Тут Белоснежный бы поставил рифму «зык». Старик обожал магические бури, таинственное золото в лазури, поэт и полубог, не то что мы, изгнанник символического рая, он различал с веранды, умирая, ржавеющие крымские бугры. Хоть какому веку нужен собственный пиит. Гони мерзавца в дверь — вернётся через окошко. И провидческую ложь в неистовой печали забубнит, на скрипочке оплачет времена древние, чтобы публика не знала его в лицо, — и молча упадет на перроне Царскосельского вокзала.

Ещё одна: курила и лгала, и шапочки вязала на продажу, морская дочь, изменница, вдова, всю пряжу извела, чернее сажи была лицом. Любившая, как 100 сестёр и жён, верёвкою бесплатной обвязывает гортань — и никто не гладит ей седеющие патлы. Хоть какому веку Брось, при чём здесь век! Он не длиннее жизни, а короче.

Хоть какому дню потребен ласковый снег, когда январь. Луна в начале ночи, когда июнь. Антоновка в руке когда сентябрь. И оттепель, и сырость в начале марта, чтобы под утро снилась строчка на неизвестном языке. Листая с завистью корявой написанное им во сне, я вдруг очнулся — Боже правый, на что же жаловаться мне? Смотри — и опосля погибели гений, привержен горю и труду, торопится через плотоядных отражений провидческую череду — под ним гниющие тетрадки гробов, кость времени гола, над ним в прославленном порядке текут небесные тела — звезда-печаль, звезда-тревога, смерть — чёрная дыра, любовь — прощальная сестра, и даже пагуба — от Бога Неужто осень?

На её платке алеет роза и сверкает иней. Жизнь хороша, в особенности к концу, писал старик, и по его лицу бежали слёзы, смешанные с позже. Он вытер их. Малыш за стенкой уснул, затих. Чай в кружке расписной издавна остыл. И опять шорох — кто там расправил суматошные крыла?

А мышь летучая. Такие, брат, дела. Спит ночь-прядильщица, спит музыка-ткачиха, мне моря охото, а суждена — река, течёт для себя, тепла, неглубока, и мы с тобой, любовь, тихо плывём во времени, и что нам князь Гвидон, который выбил дно и вышел вон на трезвый брег из бочки винной Как мне увериться, что жизнь — не сон, не стон, но вещь протяжная, как колокольный звон над среднерусскою равниной?

Кто же их рисовал и пускал по отлаженным безднам? То ли ласточка, то ли нарвал проплывает, то — щука горбатая. Ежели мир наш и впрямь нехорош, он чреват безмерной расплатою: не спасёшься, а просто умрёшь. Убеждают, что ежели вглядеться, как в питона — праматерь в раю, различишь наверху свое детство, свою старость, и молодость свою. Сколько чаши таковой ни подслащивай — всё горька, как будто горный бальзам. Не выяснить со спины уходящего — как по камешкам, по тучам. Тот, кто жизнь разрывает и вяжет, кто за нас воссиял и воскрес, обернётся и нежно скажет: вот животные средних небес.

Для вас — Икар воскокрылый, и коричневый глаз, только пар, лишь горестный хмель. Не осознать этих временных тварей для вас, растениям нижних земель. В небесах одиноко и сиро, а земля, парадиз для других, только развалины верхнего мира, отражённые в водах ночных. Не для тебя одному он рекомендовал, посылал фиолетовый свет… Ты ведь знаешь — для господа этого ни места, ни времени нет. Он утомлён, он просит чуда — ну хочешь я для тебя спою, Спляшу, в ногах валяться буду — верни мне музыку мою.

Там каждый год числился за три, там доску не царапал мел, там, как будто в кукольном театре, оркестр восторженный гремел, а сейчас — ветер носит мусор по обнажённым городкам, где таракан шевелит усом, — верни, я всё для тебя отдам. Ещё в обидном безразличьи слепая снежная крупа неслышно сыплется на птичьи и человечьи черепа, ещё рождественскою ночкой торопится мудрец на звёздный луч — верни мне отнятое, отче, верни, пожалуйста, не мучь. Неслышно гаснет день маленький, силён ямщицкою тоской. Что бунтовать, живописец кроткий?

На что надеяться в мирской степи? Владелец той муз ы ки не возвращает — он и сам бредёт, глухой и безъязыкий по флегмантичным небесам. День белоснежный недалёк, а чёрный — ляжет рядом с седоватым, на потолок уставясь мокроватым взором — похлёбку стережёт, простуду хмелем вылечивает, не мудрствует, не лжёт, воробушком щебечет Жестка моя кровать.

Я знаю, жарко ли, колеблясь, оплывать копеечной свечою перед заступницей — но всякий просит чуда: застыть, сощуриться, и помолчать, покуда в картонных небесах окраины столичной дым стелется, дыша истомой стариковской.

Взгляни, как корчится черновик, полыхая в чёрном, в ночном огне. То ли буковкы — искрами в высоту? То ли стенкам тесновато от сонных звёзд? Ах, не всё-то масленица коту, настаёт ему и великий пост, настаёт расплата за светлый грех — усмехнись в ответ и смолчать смоги. Может, в жизни основное — трепет век, перелёт зрачка, разворот бровей.

И за эту плоть, за тепло, за погибель расплатиться буйною головой, чтоб много пить, чтоб не много петь, захлебнувшись радугой кочевой Рад бы жизнь переписывать набело — лишь времени стало в обрез. Долистать бы ночное пособие по огням на межзвёздных путях, залечить, в конце концов, хронофобию — не молитвой, так морфием».

Так человек размышляет единственный, оглушённый бедой мировой, ослабевший, а всё же воинственный, непохожий, но просто живой. Всем воздастся единою мерою. И когда за компом он до утра ретуширует сероватые фото сероватых времён — пусть бензин и промёрзшая Лета, пусть облака над отчизной низки — лишь б светопись, ломкая летопись, заливала слезами зрачки.

Остаётся пронизывающий дождик, дальнозоркость, лень, безветрие, рифменный вздор — для остальных, возможно, бывает заслуга, для аэдов, истязающий труд изучивших, которые музыку ада на латунные струны кладут, для остальных, беззаботно несущих на плаху захудалую голову, как будто капустный кочан, тех, которым с утра улыбается Бахус и русалки поют по ночам, — но такому, кто суетен, и суеверен, и взыскующим Богом забыт, кто с рожденья ломился в открытые двери веры, погибели и иных обид, — не видать запоздалой истомы любовной, не терзаться под старость, впотьмах, неутешною страстью, горящею, как будто светлячки на вермонтских буграх.

И облетевшие клёны да и любые деревья в ледяном стоят серебре Как простодушно произнесли бы в позапрошлом — да, уже позапрошлом — веке. Где же оно, вопрошаю гулко, серебро моих верных и прежних рек? На аптечных весах, возможно, там же, где грешников грозно судят. Не страшись карачуна, говаривал хитроумный грек, Вот заявится, вытрет кровь с заржавелой косы — а тебя-то уже не будет. Лишь будет стоять, индевея, древесный архангел у райских ворот, облицованных ониксом.

В безвоздушной пустыне белеют кости алкоголиков некрещёных. Мне говорят: элегик. Лучше грустью, друзья мои славные, исходить, чем злобой. Лучше тихо любить-терпеть, лучше горячо шептать «прости», Выходить на балкон, вздрагивая от октябрьского холода на запястьях. Пить-выпивать, безответственные речи вести. Я, допустим, не очень юн. Но и серафимы очевидно немолоды. Для воронья, для вора, для равноденствия, поймавшего тебя и одолевшего, для говора и взгляда — дворами бродит тень, оставившая крест, орет во сне пастух, ворочается конюх, и мать-и-мачеха, отрада здешних мест, ещё теплеет в холодеющих ладонях.

Ты слышишь: говори. Не спрашивай, о чём. Виолончельным скручена ключом, так речь напряжена, надсажена, изъята из тёплого гнезда, из следствий и тревог, что ей уже не рай, а кровный бег, рывок потребен, не заплата и расплата — так калачом булыжным пахнет печь остывшая, и за оградой сада ночь, как будто пёстрый пёс, оставленный стеречь деревьев сумрачных стреноженное стадо От переспелой вишни на пальцах красный сок.

В ту пору без труда ссужали время мне — но амба, годы вышли, платить либо бежать. Ещё бы знать куда Долги мои, должки, убытки и протори командировочные, справки, тёмный сон о белоснежном корабле на синем-синем море, откуда сброшен я и в явь перенесён. Там угловатый хрип, ограбленное лето — и море ясное. И парусник белей счетов, оплаченных такою же монетой, что давний проигрыш моих учителей.

Слово «быть», крещенский иней, перевоплотится в слово «был», побледнел июльский голубий, стал осенне-голубым, следом красноватый поддаётся, цвет любви — глядишь, и нет, лишь жёлтый остаётся — цвет измены, тленья цвет. Переезд за перелётом, град за городом, зима вслед за слякотью — что там, так повелела жизнь сама, то вздохнёт, то тихо ахнет, лик ладонями прикрыв, только бумагой ветхой пахнет мой любительский архив.

Прожит вечер либо выжат — а огонь уже впотьмах подступает: письма лижет, да в сырых черновиках роется, мало-помалу разгорается — и вот озаряет чёрно-алым всё, что будет и уйдёт. Памяти Пастернака Зима надвигается. Опять какой-либо угол глухой под слёзы ребёнка больного покроется снежной трухой. И опосля всех выплат и выдач в итоге остается хер.

Простите, Борис Леонидыч, невежливый этот пример. Застрянут в грязищи, недоехав, недопив, рыдая в туман, осенние сумерки чехов и иных восточных славян. Кладбищенской тропки изгибы вложить попробует в стих, и произнесет земное спасибо за то, что остался в живых. За ветер, за позднюю славу, за рощу в конце сентября, за выстрел — не ради забавы, а чтоб не страдал напрасно. Над городом тучи нависли. На дачах шинкуют и спят. Не будем считаться, Борис Ле- онидыч, я сам виноват.

Уж лучше, через мир наизнанку, где кровью шумит водосток, нащупать снотворного банку, да тихо зарыдать в платок…. Бремя страсти по нечётным, а по чётным дням — распад, по заслугам и, почёт нам, и остальных, как досадно бы это не звучало, наград не бывает, оттого что остывает в кружке чай, очень медленная почта, очень долгая печаль Венера, светлый дух, ещё сияет, а на расстоянии, где все слова — «свобода», «сердце», «я» — бессмысленны, готовы к расставанию её немногословные друзья.

Ты говорил задолго до Вергилия, на утреннем ветру простудился, продрог, струна твоя — оленье сухожилие, труба твоя — заговорённый рог. Побыв малышом, и венцом творения — отчаяться, невольно различать лиловую печать неодобрения на всём живом, и тления печать. Жизнь шелестит потёртой ассигнацией — не спишь, не голодаешь ли, Адам? Есть почти все на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим господам. Здравствуй, светское диво, безблаженный огонь, на скамеечках Ялты не утешивший нас — за алтын просиял ты, за копейку погас.

Остается мало а умру — волховство оборвётся и, строго говоря, ничего не остается. Я ли в эти скудные дни не вздыхал на причале, не молился в тени одичавших вязов и сосен, страстью детской горя? Там распахнута осень, что врата алтаря. Ежели что-то и вспомню — лишь свет, лишь стыд перед первою, кто мне никогда не простит. Как издавна этот мир не разделяли на воздух и воду.

Конопля звери стихи поисковики в браузере тор gidra

ATL - Марабу (2015)

Следующая статья как включить ява скрипт в браузере тор hydra

Другие материалы по теме

  • Миксы наркотик
  • Настройка тор браузера для торрента hudra
  • Tor browser pc gidra
  • Запуске tor browser xpcom hydraruzxpnew4af
  • 26 грамм марихуаны
    • Digg
    • Del.icio.us
    • StumbleUpon
    • Reddit
    • Twitter
    • RSS

    0 комментариев к записи “Конопля звери стихи”

    Оставить отзыв